Вхід

Бургомистр Острога

20 августа 1999

Козельск — место, находяще­еся примерно в 250 километ­рах на юго-восток от Смолен­ска (СССР), где с октября 1939-го по апрель 1940 года в бывшем мо­настыре находился лагерь польских военнопленных, взятых в неволю со­ветскими войсками на занятых ими территориях в результате сентябрь­ской кампании 1939 года.

Из 5000 пленных поляков, в том числе государственных чиновников, представителей местного самоуправ­ления, полиции, крестьянства, вра­чей,  урналистов, писателей, уни­верситетских профессоров, препо­давателей гимназий и так далее, около 97 процентов в апреле 1940 года были вывезены в Катынь (место неподалеку от Смоленска), где их казнили советские власти. Тела этих жертв закопали в катынском лесу.

Находясь в тюрьме в октябре 1939 года, я впервые стал иначе ду­мать об отце. Начал его если не обо­жать, то иначе любить.

Рожденный в независимой Польше, в относительно хороших материальных условиях, я не заду­мывался над тем, сколько труда должны были приложить мои ро­дители, сколько всего пережить, чтобы воспитать и выучить нас, восьмерых детей...

Можно смело сказать, что в 1939 году, в сентябре, все гражда­не встали на защиту Польши. Каж­дая семья отдала все, что могла, практически каждая потеряла мно­го близких в этой битве за незави­симость. Публикуя письма отца, как бы отдаю долг живым и павшим членам моей семьи (а эта семья, кроме главы, потеряла еще трех сыновей — Эдмунд умер от тифа в Карши, Юзеф погиб в битве за Монте Кассино, Антони — на реке Чиенти. — Г.К.).

Станислав Людвик Жураков­ский, сын Эдмунда Игнация и Марии Дороты (в девичестве Юревич), родился 5 мая 1886 года в Житниках Таращанского повета, Пятигорской парафин Киевской гу­бернии. В гимназию ходил в Жито­мире, там и получил аттестат зре­лости. Затем три года изучал исто­рию в московском университете. Когда был издан указ, гласивший, что только русские могли изучать историю в России и на оккупиро­ванных ею территориях, перевелся в Киев на юридический факультет.

7 января в Пятигорах он женил­ся на Марии Ястржембской. У них родилось девятеро детей: Эдмунд, Анна (умерла в Житниках, когда ей было несколько месяцев), Людвик, Юзеф, Мария, Юлия, Станислав, Яд­вига и Антони.

1 июля 1914 года был призван в российскую армию в качестве вольноопределяющегося. В том же статусе пошел на фронт. За захват шести орудий получил Георгиевский крест. В бою под Остролукой вы­нес с поля боя раненного в обе ноги полковника Беляева, за что был на­гражден боевым, носившимся у эфе­са сабли крестом Святой Анны. В июле 1916 года ему было присвое­но звание подпоручика. За органи­зацию для солдат сельскохозяй­ственных курсов во время отдыха под Витебском получил крест Свя­того Владимира.

     Когда началась революция, отец, поддавшись на уговоры своего ор­динарца, в звании поручика оставил полк и вернулся в Житники на хо­зяйство. После падения Киева 11 июня 1920 года, когда польские войска начали отступать, вся семья оставила Житники и ушла через Зеньков, Винницу в Проскуров. Из Проскурова поездом добрались до Варшавы.

17 августа отца избрали бурго­мистром Острога над Горынью, а за­тем снова переизбрали (до этого он служил в польской армии, работал на разных государственных долж­ностях в Лукове, Влодаве, Любомле, Луцке, избирался бургомистром в Здолбунове и Владимире-Волын­ском). Во время его каденции ма­гистрат выкупил из частких рук , кинотеатр и электростанцию. Шли работы по соединению между собой в одну сеть электростанций Ровно, і Здолбунова, Дубно и Острога. Ма­гистрат создал кружки по изучению ремесел и завез саанских коз для раздачи бедным и безработным го­рожанам.

Бургомистр Станислав Людвик Жураковский был арестован совет­скими властями в 1939 году, 17 сен­тября, около полудня, в своем кабинете в магис­трате. Несколько дней он находился в заключе­нии в Остроге. Жители города писали советским властям петиции с просьбой о его освобож­дении. Однако на грузови­ке вместе с Довгялло и Еловецким его увезли из ост-рожской тюрьмы в направ­лении казарм 19-го уланско­го полка. Руки отца закова­ли в наручники, и мы их чет­ко увидели, когда он благо­словлял меня и маму. На нем были пыльник и круглая тюремная шап­ка.

В тюрьму и к тюрьме мы ходи­ли очень часто. В тот день, когда в последний раз видели отца, мы с мамой приходили узнать, не примут ли для него передачу.

Из Острога отца перевезли в луцкую тюрьму. Янина Лавинская снабдила его там бельем. Затем отца отправили по железной доро­ге из Луцка через Ровно в Шепетовку. На станции в Ровно он уви­дел через окно пани Войцеховскую (жену бывшего бургомистра Остро­га Юзефа Войцеховского, которая вместе с другими женщинами помо­гала заключенным, кормила их, со­бирала адреса семей, давала им по мере возможности одежду) и оклик­нул ее. А та его едва узнала, на­столько он изменился за эти не­сколько недель. Пани Войцеховская дала ему плащ своего мужа. По рассказам моей сестры Ядвиги, от отца из Шепетовки пришла открытка, которая потом затерялась.

Из Козельска отец написал маме четыре письма, а также прислал те­леграмму. Станислав Людвик Жура­ковский был убит в Катыни в апре­ле 1940 года.

Мария Жураковская, в девиче­стве Ястржембская, родилась 25 марта 1886 года в Тульчине (По­дольская губерния), дочь Казимежа и Антонины (в девичестве Скочинь-ская). Аттестат зрелости получила в Сумах, а затем поступила на Выс­шие педагогические курсы в Варша­ве. После замужества жила в Жит­никах... Из Острога ее с тремя до­черьми и младшим сыном вывезли 13 апреля 1940 года на железнодо­рожную станцию Мамлютки, непо­далеку от Петропавловска, Север­ный Казахстан, на железнодорож­ной линии Курган — Омск, а отту­да в деревню Афонькино.

На протяжении первого года се­мья оставалась без работы и вынуж­дена была продать все, что имела — чтобы в конце концов стать по­хожими на местных жителей. НКВД всегда незримо находилось рядом с людьми из Польши. В Афоньки­но жили до лета 1941 года, когда ьойна Германии и СССР. Из Афонькино их вывезли на железнодорожную линию Акмолинск— Карталы (Омская железная до­рога), и там они строили железно­дорожные пути до самого освобож­дения после подписания польско-со­ветского соглашения 14 августа 1941 года. Там они получили удос­товерения (справки об освобождении из мест принудительного труда и надзора НКВД) и продол­жали строить железную дорогу.

В октябре 1941 года, после про­должительной борьбы с советски­ми властями за право выехать туда, где формировалось Войско Польское, попали в эшелон, следо­вавший до Бухары. Однако советс­кие власти изменили направление и пустили состав в сторону Оша, в Андижан на работу в колхозе. По­ляки из этого эшелона не хотели там оставаться, намеревались ехать туда, где, по имевшимся сведени­ям, находилась армия. Энкавэдэш-ники силой выбросили людей из ва­гонов, начальника эшелона Вояков-ского арестовали — выхода не было, пришлось ехать в колхоз. Рождество того года провели в Ан­дижане.

Оттуда сын Антони поехал в Джалалабад, где вступил в Войско Польское, и потом вызвал туда маму и трех сестер. Они жили в Благове­щенске, где стояли 13-й и 14-й пе­хотные полки.

Когда началась эвакуация Вой­ска Польского из СССР, первым эшелоном 28 марта 1942 года вые­хали в Тегеран. В Тегеране дочки Юлия и Ядвига пошли в армию. Мама с дочерью Марией жили в гражданском лагере N° 2. 16 марта 1945 года выехали в Ливан, в польское поселение Газир, а отту­да в декабре 1947-го переехали в то письмо, датированное 2 марта 1940 года, оказалось последним, которое Станислав Людвик Жураковский написал се­мье.

 

"Любимая Марыся, твою теле­грамму от 21 февраля получил 25 февраля, однако я не мог рань­ше ответить, и только сегодня уда­лось. Не телеграфируй, потому что письма ходят быстрее и меньше хлопот с отправкой, да и дешевле. Видимо, ты очень обо мне беспо­коилась, если отвалила столько де­нег, а я тебе не смог сразу отве­тить. Будь за меня совершенно спо­койна, мне так же совестно, как и тебе — когда думаю о том, как вы питаетесь... Ты зря прислала день­ги, у меня их и так чересчур много, если принимать во внимание здеш­ние условия. Больше не присылай, пока об этом не напишу. Могу раз­добыть здесь. Дни становятся длин­нее, я учу немецкий и уже немного говорю. Мне не. хватает очков, по­тому что мои слишком слабы... Пиши чаще и присылай конвер­ты в письмах, бумага у меня есть, но и она не помешает.

На Пасху твой день рожде­ния и именины, только празд­новать будем порознь. Поэто­му прими мои самые сердеч­ные пожелания: в первую оче­редь здоровья и сил мораль­ных и физических, потому что это самое главное. По­мни, Марыся, что ты для нас всех единственная опора, поэтому должна о себе как можно больше заботиться, ведь мы должны выдержать. Посы­лаю самые сердечные пожелания детям и всех вас сердечно целую. Я уверен в своих детях и горжусь ими. Бог прислушался к нашим просьбам и увидел наши страдания — перенесем и те, которые нас ожи­дают, я верю в наилучшее.

Чаще пиши, а я, как только смо­гу, буду тоже писать как можно чаще. Поэтому оставайся спокойна, даже если придется долго ждать пи­сем, только не телеграфируй, так как это ни к чему. Посадите ого­род, потому что хотя и жаль ваших сил, о зиме нужно думать уже сей­час. Да и как я вам могу совето­вать? Вы лучше знаете, что проис­ходит, а у меня нет никаких ново­стей, и я совершенно не ориенти­руюсь.

У нас уже тепло, и я не постра­дал от морозов. Пригодились бы ка­лоши, чтобы носить их в грязь. На Пасху и на твои именины думай обо мне, а я думаю, что уже теперь мы увидимся хотя и не скоро, но, даст Бог, в добром здравии и в хороших условиях. Делясь освященным яич­ком, думайте о нас. Примите самые сердечные пожелания.

Целую вас, твой.

 

Пиши часто и в больших кон­вертах. Пусть девочки пишут мне, порадовали меня письма детей... Так бы хотел обо всем расспросить, но тогда все письмо состояло бы из вопросов. Сегодня воскресенье, и с рассвета думаю о вас, мои доро­гие. Знаете, вывозят целые семьи, хоть бы вас это не задело. Пишите чаще. Через три недели Пасха. Сле­дующее письмо напишу в апреле. Вы ведь можете писать чаще, поэтому пишите. Если у вас нет марок, то я вышлю.

Вечер 5 марта. Не мог дождать­ся письма от тебя. Почты не было вновь, поэтому сегодня закончу свое письмо и отправлю его. Будь обо мне совершенно спокойна, пиши как можно чаще о самых близких и на­ших. Целую тебя сердечно и обни­маю. Дети пусть пишут. Будь осто­рожна, любите друг друга и моли­тесь. Ваш.

Мне так много хочется сказать. Целую, ваш.

 

Праздничные поздравления тебе, Доне и всем. Пришли мне по­чтовой бандеролью старую немец­кую книгу, какую-нибудь легкую в чтении, которая есть у детей. Если эту просьбу удастся выполнить, то потом увидимся. Кажется, можно присылать заказным письмом (види­мо, бандеролью. — Г.К.) посылку до 2 кг, то калоши можно прислать, хоть бы это и стоило дороже. При­шли старые калоши, последние, что я купил, целые. Если вам придется ехать на восток, забирайте все. Мо­жет, купите себе дешевые наручные часы, они здесь пользуются успе­хом. Чего с собой не возьмете, того у вас не будет.

Какое счастье, что у нас уже нет маленьких детей, а тут легче уви­димся. Что касается моих писем, то ты должна быть терпелива, береги четыре добродетели, как в монас­тыре.

Мне всю зиму было тепло, а те­перь явно идет к весне. Собирайте обложки от старых тетрадей, бере­гите бумагу любых видов, а если бы я мог получить тетрадь, было бы ве­ликолепно. Пусть дети пишут поча­ще, их письма принесли мне такую радость. Пусть Антек напишет, на­пиши, как вы отпраздновали Пасху, что было на столе, это будет для меня очень важная новость.

Целую, люблю".

Больше писем не было. Слов­но предчувствуя свою судьбу, не­счастный бургомистр Острога никак не мог попрощаться, все дописывал новые постскрипту­мы, пытался поделиться опытом, дать совет, утешить, ободрить...

Подготовил Геннадий КОРЖ по книге «Письма из Козельска, принадлежащие перу бургомістра города Острога»

газета «Независисмость»


 





ВідмінитиДодати коментар


 

Всі публікації

Достойная полноценная еда всего за десять минут, ТЕПЕРЬ В УКРАИНЕ!!!